Песня десятая  

Главная - Песня десятая  


Песня десятая


П

ри разговору шахом-махом


Лиса с Бабаем битым путем

Не спешат, звильна идут.

Впрочем Бабая штурк Никита.

«Стрику, вот здесь ямка скрыта,

Живо запрячемся здесь!» Под мостик, который был на пути,

Убежал Бабай в большом страхе,

Думал: может, где стрелец?

А за ним шмигнув Никита,

И на путь глядел из укрытие...

Пст! А сам трясется весь. А тем путем изо Львова

Идет процессия здоровая,

Что ходила там на суд:

Старый Петух перед ведет,

За ним его весь род идет,

Только призраков уже не несут. Запрятав жаль в сердце,

Из горя выпив по чвертци,

Все поют «Комаря»:

«Гей, там в лесе шум сделался,

Комар из дуба повалился!

Зовите, зовите врача! Разбил себе головище

На дубовый конарище

(Соло Петух витяга);

Вылетела Муха из дома

Комаренька спасать

(Вся родня пидпомага). «Ой Комарю, хозяину,

Жаль мне вас немало-помалу,-

Тянет Петух голоском.-

Чем же я тебя уличу?

Так как тебе я искренне желаю! -

Хор подхватил весь кружком.- Продам дом, продам сени,

Чтобы добыть медицины,

Еще и позову врача,

Продам грабли и мотыгу,

Заплачу еще и аптику,

А вздоровлю Комаря. Ой, как позовет Муха дорогая,

Поскакали клещи из дуба,

Комарю остановили кров.

Мурашечки прибывают,

Подушечки подстилают,

Чтобы на него сон пришел». Так-то куриная родня вся

Визжит, аж сравнился

Старый Петух с мостиком;

Впрочем, будто молния, из укрытие

Как не скочить Лиса Никита

Да и хахап его мельком! «Га, ты здесь мне, драбуго!» -

Скржкнув Лиса, и ухватил туго,

И головку враз видгриз.

Петух лишь крылышками стрипав

И кавычками долго дергал:

С трупом в яму скочив Лиса. «Бойся бога, мой синашу,

Заварил новую ты кашу!

Совсем ли ты из толка сбился?

Петух сей - большая сила.

Имел протекцию в Бурмила

И царицы полюбился». Так Бабай остерегает,

И Никита уже не заботится,

Петуха радостно ощипывает.

«Ты начхай на сие, мосьпане!

Глянь лишь, что здесь за сниданне!

Пышно погощу тебя! А на Петуха сего, стрику,

Издавна злость я имел большую,

В сердце и до сих пор еще кипит:

Не за иск, не за вред,

Но за одно приключение,

О которой и вспомнить стид. Раз голодный, что аж плача,

Иду я под сад и вижу:

Петух пие на вербе.

Как бы здесь его ошвабить,

Из вербы наземь обольстит

И к рукам дистать себе? И как стой я для потребности

Изобразил пустынника из себя,

Мямлю: «Господы воззвах»;

Дальше под вербу подхожу,

Глаза скромно вверх подвожу

Да и говорю, как монах: «Любая моя ребенок,

Странная, райськая пичужка,

Здоровлю тебя сим днем!

Забочусь я о тебе ревностное,

О твоем добре душевное

Дай разговор розпочнем!» Петух крикнул смиховито:

«Ой мой таточку Никита,

Видко, ты давно не ел!

Любишь ты у меня, несомненно,

Более телесное, чем душевное!

Зголоднив - то и спобожнив!» «Не греши, душа честива!

Я отрекся от м'ясива,

Им лишь мид да корешки,

Пост твердый держу щоднини

И живую себе в пустини

В найтемнишому конце». Петух крикнул смиховито:

«Ой мой таточку Никита,

Да и жирные же твои слова.

И язык твой медом капля.

Но зуб твой люто хапле,

Злобы полная глава». Я говорю: «Ой красивая птичка,

Снова грешишь ты очень тяжело!

Знай же: ради тебя я

Из далекой пустыни

Вмисно аж сюда иду ныне.

Вот к тебе вещь моя: В сне услышал я голос с неба:

«Встань, Никита, живо надо

В село идти тебе.

Ты не медли и не пугайся,

Как можно быстрее поспишайся,-

Здиблеш петуха на вербе. Петух сей - страшный грешник,

Многоженець, и насмешник,

И безбожник. Итак иди

Розворуш ему совесть,

Смой греховное затвердение,

К епитимье приведи!» Сичку ты мой гребенястий!

Быстро можешь ты пропасть,

И душа пойдет в смолу.

Слезь из гилляки, исповедуйся,

В грехах своих покайся,

Душу сохрани целую». Скажет Петух смиховито:

«Ох мой таточку Никита,

В чем же тот тяжелый мой грех?

То ли я краду, граблю,

Или убиваю, или мордую,

Святое ли бэру на смех?» «Ей племянник,- скажу грозно,-

Раскаивайся, чтобы не было поздно!

Из сердца гордость вилинь прич!

В тяжелых грехах умираешь,

А и сам о них не знаешь -

Сие плохая очень вещь. Или же не имеешь ты, признайся,

По двенадцать, по пятнадцать

И по больше еще женщин?

По которому сие закона

Ты жиеш в гриси такому?

Будешь в аду в сере мок!» Здесь мой Петух стал, будто смытый:

Тон мой, острий и сердитый,

Сдвинул, вишь, его нутро.

«Ой мой таточку Никита,

Вижу ясно и открыто

Сие гриховнее клеймо! И сей раз еще смилостивься!

Я не постив, не молился,

В сердце скрухи не збудив.

Скверная исповедь быть может,

Итак пугаюсь, крой божье,

Чтобы и здесь не поблудив». «Грешнику! - ревнув я строго.-

Черт говорит из горла твоего!

Исповеди боится бес!

Прочь гони его! Покайся!

С епитимьей не медли!

Сейчас здесь ко мне слезь!» То я шваба

Подпустив, сего драба

Таки за печень взяв.

Звильна с гильки он на гильку

Стал взлетать и за хвильку

На земле край меня стал. Здесь я хап его да и клича:

«А, ты здесь мне, баричу!

Исповедуйся, не исповедуйся,

А большой епитимьи

Уже тебе не обойти.

Сейчас с жизнью прощайся! Будь я пес, не Лиса Никита!

Будет кровь твоя пролитая,

А жупан красный твой

Я размыкаю и раскину,

Грешное тело в гроб

В живот спакую свой». Сообразив, где попался,

Петух стишився, не бился,

Свесил главу вниз

И промолвил уныло:

«Ой мой таточку Никита,

Что уже действовать, живись! Видко, бог судил так, дорогой,

Чтобы через твои я зубы

В рай блаженный увийшов.

Так бэры же себе то тело,

Чтобы в зубах твоих хрустело,-

Поживай и будь здоров! И жупан отсей красный,

Что им часто во дни они

Я гордился среди куриц,

Рви, изрывай в клочья,- я не жалею,

Только дай мне надежду,

Что в смоле не буду мок. Лишь один еще жаль сердечный

В мир загробный, бесконечный

Понесу с собой я,

Жаль тяжелый для сердца моего,

Так как и для тебя вреда много

Принесет и смерть моя. Видишь, голос мой замечательный

Так понравился поповы,

Слава везде в нем такая,

Что в епископском соборе

При архиерейском хоре

Имел я стать за дьяка. Обещали паляницы,

Штири кирчики пшеницы,

Еще и мягкого хавтуря;

И я пункт положил конечний,

Чтобы Никита, муж сердечный,

Был там за пономаря. Вот теперь, когда я гибну,

Имели в твою пустыню

Три каноники прийти

Закончит твое нищенствование,

Пригласит на паламарство

И задаток принести». Я артист есть, дорогой стрику!

Кожде слово в мни большую

Силу впечатлений пидийма.

Итак, как вчув слова такии,

Разгулялись у меня мечты,

Скокнула душа самая. Рот разинув без понятливости,

Живо всплеснув руками,

Скажу: «Такой господин Лиса!»

А в той волне петух-злюка

Скочив, порхнул, будто гадюка,

Да и на ветвь только блис. «Ой мой таточку Никита,-

Скажет видтам горделиво,-

Так ты господином буть забаг?

Для мерзкого паламарства

Отрекся бы ты и неба, и царства!

А меня ты имел в зубах!» Тьфу, да и упоминать довольно,

Как из меня кпив сей вор,

Как гордился, будто генерал!

Я зверь тихий и рахманний,

Все дарю, потасовку, раны,-

И к смерти мщу скандал». Отакее рассказав,

Враз с Бабаем петуха съев

И отдохнув под вместительным,

Наши дорогие подорожные,

Будто святии и набожные,

Дальше тюпали пишком. «Говоришь, стрику: Петух - сила,

Имел протекцию в Бурмила

И в царице в ласку влез?

То и есть наш порядок, нивроку:

Без протекции ни шага!

Чтобы вас божий гром розтрис! Или ты учитель, или фаховець,

Или урядник, промышленник,

Или поэт, или ремесленник,

Будь ты способный, пыльный очень,-

Без протекции, мой друг,

За весь труд свой имеешь шпик. Ласка господская, влияние жиноцтва

Высшие свыше всех свидетельств;

Шепнет слово господин барон,

Придет ли билет княгини,-

Весь твой труд в одной минуте

У пыль рассыплется, будто сон. Так-то, дорогой мой Бабаю!

Силу ту я хорошо знаю,

А как знаю - не боюсь.

Ведь же я не у темени бит

И для себя умел сделать

Там протекцийку какую-то. При дворе круг царицы

Есть на месте фельдшерици

Малпа Фрузя, удова:

Будто докторша потрошка,

Будто знахарка, ворожея,

А красивая, как сова. Хотя давно уже не барышня

И страшная емансипантка,

Всех ненавидит мужчин,

А ко мне потихенько,

Слышит что-то ее сердечко,-

Конечно, что не без причин. Правду рикши, в царице

Я ей место фельдшерици

Виеднав - и очень советов;

А теперь она, племянник,

Все в дворе сделать может,

Всех на свой обращает порядок. И хотя бы меня и не знала,

Это за мной бы обстала,

Так как не любит Вовки - страх.

Чом не любит - сие я знаю

И скажу тебе, Бабаю,-

Быстрее нам пройдет путь. Еще как с Вовкой странствовал я,

Раз в чужбину забрел я

Аж над море, в Малпин край.

Измученные оба, голодные,

Ничего зловить не годные,

Хотя ложись и умирай. Глянь - между скалами криивка,

Малпи Фрузи сие дом,

Вот Несытый повида:

«Иди, Никита, в сю хату,

Может, нас примут в гостину,

Так как тяжелая нам здесь беда». Иду я, вхожу - среди дома

Малпа, будто черт лабатий.

А вокруг нее диточки,

И такие вам надоедливые!

Чертята все правдивые,

Щи аж страшно, бидочки. Визвирилися все на меня,

Аж пробежало что-то студеное

Под кожу - тьфу, пропадь!

Глаза все повитрищали,

Зубы так понаставляли,-

Думалось: вот-вот съедят. А Малпиня, и прочвара,

ииидступа, будто черная туча:

«Что вам надо? Кто вы есть?»

Ну, я ей давай врать:

«Я пришел, чтобы вам отдать

Ушановання свое. Из далекого Подгорья

Богомольный, честный зверь я

И, наверное, свояк ваш есть,-

Из прощи иду - и, чувши массу

О красоте и мудрости вашу,

Я пришел виддать вам честь». Подобревшая Малпа сейчас,

От, тех слов аж облизалась.

«Прошу сесть! Так, значит,

Вы о мне что-то чували?» -

«Пани, ах, какие похвалы

Фама везде о вас кричит! А сии дорогие ~~3314 -

Ваши диточки? А папы,

Вероятно, дома где-то нет?» -

«Ох, мой господин, я вдовица!

И вам, может бы, поживиться?

Сейчас слажу я самая!» «В спасибо, дорогая госпожа!

(А в кишках, будто в барабане,

Пусто, марша тне живот!)

Есть в вас я и не посмел бы!

Вашим дорогим словом хтив бы

Ум свой, сердце напоит!» «Вижу, друг, что ты вежливый,

И умный, и приятный,-

Дорогой гость мне такой!

Будем говорить много,

И тем не менее впереди всего

Сейчас ешь мне и пей!» И метнулась к каморка,

Принесла аж три тарелки

Мяса, шницлив, колбасы:

Перед меня все приносит,

Потом села, да еще и просит:

«Ешь! Чом больше не ешь?» Ну, я им, аж дом хоцить!

Малпа тем временем разводит

Болтовня все свои

О женских нервах нежные,

О мужчин чувства беглые,

О рабстве женщин в семье. Об «покойнике» спимнула

Да и тяженько так вздохнула:

«Он меня не понимал!»

Дальше скочила в культуру,

Гадание, литературу,

Строй, политику и пение. Я потакую и смакую,

И для формы десь-якую

Оппозицию сведу;

Малпа спорит, горячится,

Вижу, поток не кончится,

Итак, наевшись, более не жду. «Пани дорогая, я счастливый,

Что такой здесь сокровище правдивое

Неожиданно нашел!

Здесь скрепил я тело и душу,

И простите, спешить должен,

И приду быстро снова». Малпа что-то там еще плескала,

Я не слушал, как дам драла,

Круг Вовки оказался.

«Ах, Никита, я здесь гибну,

А ты там целый час!

Ну, принес что? Поживився?» «Поживився,- говорю,- брат,

И с собой кушанье брать

Не подобие, просто стид.

Это ты иди к дому, друг,

Малпа гостям совет очень,

Это и тебя она вгостить». Волк в дом. Я сие вижу,

Хорошо знаю волчий характер,

Это под стенку прислонился,

Слушаю. Вот Вовка витаесь,

Малпа что-то его питаесь,-

Волк на лавке развалился. «Дай обидать, Малпо глупая!

А сие что? Чортяток груда?

Ну, да и нечисть, божье крой!

Ибо и ты - пусть дундер свистнет!

Глянешь - молоко аж киснет...

Ну, а где твой черт старый?» Так Вовчисько ляпал здуру.

А впрочем Малпа кирпич из муру

Как ухопить, как швырнет

В самую морду - божье дорогой!

Высыпала штири зубы...

Мой Несытый как ревностное! Был бы Малпу убил на месте,

Ба, когда Малпи звинници,

Как не скочать диточки:

Сей каменьями Вовки топит,

Тот снова глаза видрать взвешивает,

Двое хапле за палки. Лущат, бьют без милосердия!

Ледво-не-ледво отпер я

Дверь и крикнул: «Волчье, иди!»

Вот он выскочил в той хвили,

Так как были бы его убили,

Будто гамана жиды. С того времени в Малпи Фрузи

Стал я в ласках по заслуге,

Волк же худший полыни.

Итак я верю счастью свому:

Среди бурые, среди грома

Другие тонут, я сплину». Такая велся разговор,

Пока путем Лиса к Львову

Враз с Бабаем дочвалав!

Именно в послеобеденную пору

На площади просто двора

Он на судном месте став.




15.12.2017