Трапила селезенка на камень  

Главная - Трапила селезенка на камень  


Трапила селезенка на камень


ув себе царь и имел одну дочурку. Дочурка и была очень красная и очень умная. Когда взрослая, начало много наилучших царевичей сватать ее, но она не хотела за ни одного выйти, так как все ей выдавались очень глупыми. Что отец наговорился ей - ничего не помогало.


- Не пойду да и не пойду за такого дурака! - вот и весь ее язык.


- Но где же ты возьмешь умных, когда все одинаковые? - говорил отец.


- Это буду ждать, пока не случится такой, которого я хочу.


Ждет она, ждет - царевичи приходят и отходят, но ни один ей не по душе. А один, сын соседнего царя, очень сподобав себе ту царевну, но боялся приступить, чтобы и его не отправила.


Дальше, как отец начал очень настаивать, чтобы таки выходила замуж, она сделала вот какую штуку. Зловила, извините, блоху и посадила ее в кувшин с маслом. Там блоха вигодувалася и выросла такая большая, как добрый кот. Тогда она говорила ее убить, снять из нее шкуру, исправить и сделать из этой кожицы перчатки,- понимается, все в наибольшей тайне. Потом говорит отцу:


- Ну, теперь я исполню вашу волю и выйду замуж, но лишь за того, кто угадает, из чего эти мои перчатки сделанные.


- Хорошо, - говорит отец и говорил оповестить по всем краям, что кто угадает, из чего у царевны сделанные перчатки, тот будет ее мать за женщину.


Снова пустились королевичи и царевичи, как к меду, но где там - ни один не угадает, а она из всех насмехается, гонить их от себя.


А тот соседний царевич услышал тот слух и припомнил себе: «То должен быть неспроста, когда так тяжело угадать, из чего те перчатки». Советов бы и он пойти и попробовать счастья, но боится. «Ну-ка же не угадаю - нагонит тогда, и вся надежда пропадет. Стой,- погадал себе,- надо взяться на ухищрения!»


Перебрался он за жебруючого деда и идет к городу, где та царевна. Зашел там на ночь к какому-то старому скорняку на краю города. Ну, конечно, зашли в беседу. Слово по слову, скорняк начал повествовать о царевне, то она красивая и мудрая: штуку выгадала такую, что и мир не чував, и теперь насмехается над бедными баричами.


- И какую штуку выгадала? - спросил тот, будто ни о чем не знает.


- Так штуку,- ответил скорняк,- что говорила выкормить блоху, снять из нее шкуру, а потом я ту шкуру вычинил и сделал ей из нее перчатки. Вот она теми перчатками всем баричам и забивает баки: который, говорит, угадает, из чего перчатки, за того пойду. А который не угадает, того нагоняет с позором.


- Постой,- думает себе царевич,- теперь я тебя буду иметь! Но отплачу я тебе за твои насмешки!


На второй день идет он перебранный за нищего к царским дворцам и просит, чтобы его завели к царевне, так как и он хотел бы попробовать счастья. Слуги смерили его глазами, что он такой шелудивый и оборван, но выгнать его не могли, так как имели от царя острый приказ допускать каждого. Входит он, а царевна даже не смотрит на него, наставляет ему руку, спрашивает коротко:


- Угадывай из чего это?


Он, понимается, того не испугался, приступает, ощупывает, обнюхивает а дальше и говорит:


- Пусть вы, панунцю, здорови были, и это из блохи!


Она скочила, как ошпаренная, зиркнула на него, а то дед-нищий, шелудивый, ободранный. Господи, аж вся потерпла. Но что было действовать? Отец и министры видели все то, и довольно ей было взять назад слово.


- Ну, дочурку,- говорит царь,- чего ты хотела, то и имеешь! Выбирала ты, выбирала, да и вот что выбрала, бэры же теперь, что тебе бог судил!


Ну, она видит, что не шутки, подвергается. Хотят того жербака перебрать по-барски, и нет, он ни руш.


- Я нищий из деда-прадеда, куда мне к господским уборам! Который здесь стою, такой и к браку пойду.


Что царь напросился, что царевна налютилась и наплакалась - ничто не помогло, мусила-таки с нищим брак брать. А скоро по браку и говорит нищий к ней:


- Ну, теперь ваше господство кончилось, теперь вы переходите на мой хлеб и должны идти с мной по жебраний хлеб. Снимайте свои господские шматы и впитывайтесь в такое, в котором я хожу, так как в нашем состоянии господские уборы не к лицу.


Снова просьбы, снова плачи - нет, непорядочный час с нищим, как уперся, так при своему и стал. Уже царь давал ему и деньги, и поле, и дома - так нет, не хочет да и не хочет.


- Я дед-нищий, и не надо мне от вас ничего. Только женщину я от вас бэру, так как она должен идти с мной, а свои добрая спрячьте себе! Мое добро - сумка и палка, больше никакого добра мне не нужно!


Тогда царь рассердился страшно на зятя и на дочурку да и говорит:


- Га, когда так, то идите же себе куда хотите, и не показывайтесь мне на глаза, и не признавайтесь ко мне! Не хочу ни слышать, ни знать о вас!


А нищему это и безразлично. Он нацепил себе и женщине по две сумки на плечи, палки у руки, да и пошел с ней в миры по жебраний хлиб.


Шли они, шли, аж зашли к тому городу, где был отец того царевича, а ее мужчины. Царевич выбрал себе какую-то нуждающуюся хатку на краю города, лепленную из глины, с одним окошком, да и говорит к женщине:


- Это дом моего деда и прадеда - здесь будем жить. Я буду ходить по селам и городам за хлебом, а ты будь дома, вари, стирай, пряди соседям за деньги, так как грех и тебе даром хлеб есть.


Живут она так день за днем. А он рано встает, сумки за плечи - да и хильцем-хильцем к царскому двору, к своему отцу. Рассказал отцу все, которая ему удалась штука и которая добрая женщина из той царевны вышла, как его слушает и любит, старый царь так утешился, что и не сказать.


Ну, загадали они аж теперь взыскивать большую царскую свадьбу. Письма расписывают ко всем царей и королей, чтобы изъездились на гостину, а в дворе режут, пекут, жарят такое, что запах аж по целому городу идет.


Итак же, одного вечера приходит тот царевич к своей лачуге, к женщине, приносит кое-что хлеба, но имело. Она дает ему какую-то бевку, он того не хочет есть.


- Чему ты чего-то лучшего не варишь? - к ней.


- И откуда я возьму лучшего? - говорит она.- Ты приносишь мало, а я запрясть не могу, трудно теперь на заработок, да и не привыкшая я к этому.


- Ну, постой, насоветую я тебе заработок,- говорит он.- Есть здесь у меня еще немного денег, то я накуплю тебе водки и бутылок, сиди в доме и шинкуй!


- Хорошо.


Пошел он рано снова будто на жебри, а она сидит в доме и шинкуе. Аж он живенько побежал к своим воинам и говорит нескольким:


- Идите на край города, там кабатчица водку продает - наделайте ей збиткив!


Тем лишь подавай такое! Пошли к кабаку, напылили, накричали, бутылки и рюмки побили, не заплатили ничего да и пошли. Приходит мужчина вечером, а она сидит да и плачет.


- Что тебе? - спрашивает вин.


- И вот,- говорит она,- некоторые здесь жовнирища пришли, водку выпили, бутылки и рюмки побили и не заплатили ничего.


- Ну, скверная из тебя кабатчица,- сказал он,- но не сокрушайся. На завтра надо будет иначе сделать. Я тебе за остальной деньги куплю горшкив, сядешь себе на месте да и будешь продавать.


- Хорошо.


А раненько он снова побежал, говорил нескольким воинам сесть на коней и сделать той гончарци збитки. Те на кону, едут будто мимо нее - аж здесь нараз один за вторым как тронет коня, будто конь переполошился, и между горшки: все дочиста потолкли.


Вечером приходит тот домому, а женщина плачет.


- Что тебе?


- И вот,- поведает она,- несчастье мое с теми жолнерами. Подъехали некоторые на конях, кону им переполошились - все горшки перетолкли.


- Ну, ну,- говорит он,- не плач, якось-то будет. А вот я тебе насоветую другой заработок. Вот бы ты наведалась к царскому двору! Слышал я, что там большую гостину ладят, то помогла бы кое-что на кухне: води принести, замести, дров подложить, то все-таки и самая напоила бы чего доброго, и мне принесла б. Ну-ка, пойди завтра!


Что той бедной делать? На второй день попрятала в доме да и пошла. Приняли ее там: работается она, носит воду, дрова, кухню заметает, печенные на рожнах оборачивает. Правда, повар ей есть не жалел, а в ужине, когда она уже собиралась идти домой и просила, чтобы дал ей кое-что и для мужчины, он говорил понасыпать ей в двенадцать маленьких горшков понемногу всякого кушанья. «Как же здесь не забрать?» - размышляет она, а дальше повар посоветовал ей, чтобы понасилила все те горшки на крайку и опоясалась ими, - это будет наилучше. Сделала она так и уже собирается идти, аж здесь царевич крикнул на нее, чтобы несла к покою гостям воды. Ухватила она серебряную коновку и несет. А там уже музыка играет, танец начинает. Царевич стал перед ней да и смотрит, а она не познает его. Ей даже не при предположении, который это мог быть ее чоловик.


- А чья ты, молодица?


- А здесь одного нищего, что живет на крае города.


- Но ты, как вижу, готовая себе, совсем тебе не есть к лицу быть жебраковою жоною. Я бы не знать, на что заложився, что ты и танцевать умеешь!


- И где мне к танцу,- отказывается она, а здесь самая аж дрожит от стыда и страха.


- Ну-ка, попробуем! Гей, музыки!- крикнул царевич, ухватил ее, музыка заревела, а он гей с ней в обертаси.


Она, бедная, опирается, он ею бросает сюда и туда, все кушанье в горшках, которые у нее поприсилювани к кромке, разливаеться и обрызгала ее от ног до главы. Гости хохочут, а ей все лицо горит из стыда, а дальше как заплачет и поэтому к ногам, чтобы ее пустил. Тогда он пом'як, поднял ее да и спрашивается:


- А что, ты меня не познаешь?


Она видивилася на него да и ничего не говорит.


- А то с каких пор у нас так повело себя, чтобы женщина мужчины не познавала? Ведь я твой мужчина, а ты моя женщина!


Здесь он рассказал ей все, как, что, к чему, говорил ей сейчас переодеться по-царски. Аж здесь ее отец подъехал, ну, той вероятно пришел в изумление, когда увидел свою дочурку, что он отдал ее за нищего, царевной. Там-то уже был балл, можете себе погадать! Вилами молоко ели, по борщу лодками плавали! И я там был, вино^-вино-пика-мед-вино пил, по бороде текло, а в роте сухо было.



15.12.2017