Вороны и совы  

Главная - Вороны и совы  


Вороны и совы


и


одном большом лесе гнездилось много ворон. Они жили здесь такой сбитой грудой, которая в целом лесе не было другого птицу ни зверя: весь лес был одно вороняче царство. Только посреди леса стояли большие голые скалы, в них была большая, просторная, темная пещера, а в той пещере жилы совы, так же большой грудой, как вороны в лесе. Днем вороны были полными господами, кракали, сидели по деревьям и скалам, слышали себя полностью свобидними. Но когда пришла ночь и вороны позасипляли в своих гнездах, тогда вылетали совы со своей пещеры, летели просто к Воронячих гнездам, забивали кожда по одной вороне и ели их.


Длительное время терпели ворони сие зло, но дальше не стало им терпцю. Воронячий царь созвал одного дня весь свой народ на большое совещание и промолвил к ним:


- Слушайте, дитоньки! Несчастье наше с теми совами! Нападают на нас по ночам, когда мы спим и не можем борониться. Ложась спать, никто из нас не является определенный, встанет ли завтра живой. Ни! Так нельзя жить! Что нам из того, что мы весь день мучаемся, ищем поживы, кормим детей? А те дармоеды весь день вылеживаются в своих норах, а ночью хватают нас, как своих. И адить, мы работаем - и нас раз в раз меньше, а они дармують - и плодятся и множатся на нашу гибель. Ведь же как так пойдет дальше, то быстро нас совсем не станет. Советуйте, дитоньки, которые нам делать?


В того царя было пять министров, которые еще советовали его отцу и сидели на своих правительствах уже длинные лета. Услышав цареву беседу, они согласно потакнули главами и сказали:


- Спасибо тебе, царю, что ты созвал сие совещание! Видно, что очень заботишься за свой народ. Дай тебе божье всего добрая и многи лета прожить.


- Хорошо, хорошо, - промолвил встревоженный царь. - Тилько же вы, мои мудрые министры, скажите теперь свое слово, которое нам делать в том тяжелом приключении.


Тогда первый министер, подумав глубоко, промолвил:


- Мой совет такая, наиболее светлый царю: совы сильные, мы более слабые; совы воюют ночью, мы ночью спим и не видим ничего. Что же мы можем им сделать? Наилучше пишлимо к ним свойого писланця и просим, чтобы сделали с нами мир, чтобы оставили нас в покое, хотя бы нам пришлось даты им даже который окуп. Ведь знаешь, что говорит поговорка:


С более сильным не борись,

А лучше покори.



- Гм, - промолвил царь, услышав такой совет. - Не прекословлю, что сие очень умно, но... Ну, а ты, второй министр, который скажешь?


- Наиболее светлый господин, - промолвил второй министер, - мне сие совсем не нравится, что советовал мой уважительный предшественник. Просить ласки у нашего заклятого врага? Недостаточно, что он повбивав так много наших, то имеем еще ему кланяться, давать ему окуп? Ни! Чей же вороняче сердце еще не оподлело к сдаче! Лучше умрем все в честном бое, чем так вижебрувати жизнь. А к тому подумайте! Ведь наши враги не имеют ни чести, ни совести! Ведь они нападают на нас темно, убивают сонных и безоружних! Или вы думаете, что они пошанують писланцив? А даже как мы заключим с ними покой, то или вы определенные, что они будут соблюдать присяги? Я определенный, что не будут. А в таком случае лучше нам обернуть все силы на войну с ними, чем думать о гнилом согласии.


- Очень хорошо говоришь, мой друг, - сказал на сие царь,- но... Ну, и послушаем, что скажет третий министер.


Сей был старый, немощный и сказал охрипшим голосом:


- Роща, роща! Определенная то вещь, которая не ялося нам попрошайничать покоя, но как же нам и воевать с теми совами? Все знаем, что они мицниши от нас тем, что они воюют темно и нападают на сонных. Выдадим им войну, то есть определенные, что не дочекаемо и к первой ночи: они нападут на нас и вимордуюь всех к остатка. А мой совет одна: покинем сей несчастный лес и то плохое соседство, убегаем видси, пока живые и здорови, ищем себе другого, безпечнишого осидку.


- Гм, гм, - мурлыкал царь, качая главой. - Сие также совет! Ну, но услышим, что скажет четвертый министер.


- Я бы советовал, наиболее светлый царю, не торопиться ни с войной, ни с заключенням покоя, ни с утекою, а подождать, что будет дальше. Еще, богу благодарить, все не гибнем. Ну-ка же совы спам'ятаються и самые оставят нас в покое, - ведь и в них может проснуться совесть. Или ну-ка же они перенесутся где-то в другое место? Все может быть, то наилучше подождем, что время покажет.


Самый остатний между министрами был старенький, сгорбленный Каркайло. К нему обернулся царь в конце концов и сказал:


- Ну, а ты, Каркайло, что скажешь?


- А что же я могу сказать? Все господа, мои предшественники, советовали очень мудро. Добрый супокий, но тилько в свое время. Добра и война, но также в свое время. Не плохо даже убежать от врага, когда нет и другого совета; не плохо и подождать. Тилько то нехорошо, когда мой предшественник советовал подождать, аж у сов проснется совесть и они самые из доброй воли оставят нас в покое. Роща, роща, дитоньки! Вы, наверное, думаете, что те совы так себе, из доброго дива, начали с нами войну? Ой нет, сие в них издавна, от дедов-прадедов такой обычай и такое учреждение. А знаете чему?


- Нет, не знаем! - закричали вороны.


- Ну, то слушайте же, я вам расскажу, - сказал Каркайло.


II


уло когда-то так, что все птицы собрались докупи и начали размышлять, что как же сие так, что они не имеют царя? Где-то люди имеют стилько своих царив, звере имеют Льва, а мы, бедные птицы, не имеем никого, кто бы нас оборонял в несчастье и делал между нами порядок. Якобы Орел называется нашим царем, но что нам из него за пожитки? Он себе гнездится по высочайшим горам, летает под самое солнце, а на нас, бедных птиц, разве тилько взглянет, чтобы одного или второго ухватить себе на кушанье. Что нам из такого царя, который не знает нашей жизни, не заботится о нашем горе?


Было там много такого сетования. Кождий говорил, что знал: куры кудкудахтали, гуси гегали, качки квакали, журавле курлюкали, бузьки клекотили, мелкое птаство пищало, -одним словом, гул такой был, что не суди господы. Только одна Сова, надувшися, сидела тихо и притворялась из себя страх мудрую. Дальше птицы завважили сие и говорят между себя:


- Гей, слушайте! Отся Сова молчит, вероятно, она знает больше от нас всех!


- Певнисинько, - сказали другие, - адить, которая у нее глава огромная.


- Еще и очки на носу! И она, вероятно, весь день в книгах и письмах читает.


- Знаете что, виберим ее за царя. Нам мудрого царя очень надо.


- Хорошо, хорошо!


Пошла такая гутирка между всем птаством, и все крикнули:


- Хорошо, хорошо! Сова пусть буде нашим царем! Выбираем Сову! Многая лета Сове!


Как согласие, то согласие! Сейчас начали износить все, что нужное для коронации: птичью корону, берло, царский плащ, трон, кадило и дорогие масти. Начались пения, бузьки клювами викресали огня и розложили ватру, набросали в огонь ароматного кадила, - одним словом, парада, как належится. Аж здесь десь-видкись надлетает Ворона. Она не была на совещании, а теперь, летя свыше того места, увидела птичье совещание и думает себе:


«Ов, а сие что такое? Надо посмотреть ближе!»


А птицы и себе, увидев Вороную, начали гомонить:


- Вот летит Ворона! Следует бы послушать, что она скажет. Ведь же сие также умная птица, из сливки рыбу вынимает, - ну-ка, может, она скажет нам что-то мудрого.


Приблизилась Ворона, поздоровалась с гуртом да и спрашивает:


- А что сие у вас, господа, за сборище такое? Который празник взыскиваете? Или Синицу замуж отдаете, или, может, Чижиковим детям именины взыскиваете?


- Не угадала! Не угадала! - загудели птицы. - Царя выбираем.


- Царя выбираете? Вот новость! Ну, ну, нивроку! А на кого же голосуете?


- И видишь, на Сову. Думаем, что она наймудриша из нас всех, то пусть бы царствовала.


- Сова? Наймудриша? Сова имеет нам царствовать? И что вы, поглупели или глаз не имеете? То головастое чучело, та криводзюба просторика, что и слова по-человечески не умеет сказать! Она молчит не для того, что все знает, а для того, что глупая, как пень. А ее очки, то одна мана, - она даже азбуки не знает! Нет, как имеет Сова быть нашим царем, то я сейчас дам себе обскубти все перо и запишусь к повхив или к щурам и не хочу признаваться к тому, что из яйца виклювалася! И не могли вы вибрать хотя Паву, хотя Журавля, хотя Соловия - это пусть бы видно, что есть чем похвалиться. А в конце концов пощо вам нового царя, когда имеете Орла? Говорите, что он не заботится о вас. И вероятно, он не будет расшиваться, чтобы кождому к клюву ввиткнути все то, чего ком надо. Сие не царское дело. Кождий заботься сам о себе. А для слабых уже сие много значит, когда в тяжелом часе могут сослаться на помощь мицнишого. Не раз самое имени крепкого заместителя может отвернуть от нас бедствие так, как от зайцев, которые сослались на месяц


- ОБ, в, в! - закричали птицы. - А сие что за чудасия? Как то так зайцы сослались на месяц. Ну-ка, говоры!


- Слушайте, - сказала Ворона, - я вам розповим.


III


уло то не в нашем крае, а далеко, далеко, в горячих сторонах. В одном огромном лесе жило стадо слонов и имело себе свойого войта Чотирозуба. Жили они в том лесе возрасты вичисти супокийно, аж вот раз настала большая засуха. Все лужи, пруды, озера и болота повисихали: слоны не имели где не только купаться, но даже раз угасить свою жажду. В таких хлопоты собралась вся община кругом свойого войта и говорит к нему:


- Слушайте, дяде Чотирозубе, или вы не видите, какая беда прижала нас? Воды нет нигде, хотя гибни. Мы все ходим уже по неделе немытые, а наши дети вянут и гибнут с жажды. Ведь твоя вещь заботиться, чтобы нам была вода!


- Я й забочусь, дитоньки, - промолвил Чотирозуб. - Я уже перед неделей выслал на все стороны писланцив, чтобы разведали, где здесь близко или далеко есть погожая вода, чтобы нам была для нашей потребности.


Еще он не докончил своей речи, когда вот поступили писланци и говорят:


- Имеем воду! Имеем воду! Ходите!


Недолго думая, собрались слоны и тронулись в дорогу. Шли они не долго и не коротко, а пять дней и пять ночей, пока не дошли к большому а неглубокого озера, которое лежало среди лесов на широкой равнине, порослий судорогами и травами. Слонам ужасно нравился новый дом. В озере могли купаться и плюскотатися цилисинький день, а вечером находили себе богатую подножный корм на равнине и в окрестных лисах.


Но трафилось так, что на той самой равнине здавен-давна жила бесчисленная сила зайцев и криликив. Под кождим судорогой были их ямки, випорпани в мягкой, рыхлой земле. Легко понять, что как слоны закватирувалися сюда, то зайцам пришлось круто. Сейчас в первых днях слоны своими ножищами порозтолочували много заячьих гнезд, подушили много молодых зайчат, а и старым зайцам не одному дорвалось: седьмую видтолочили одну ногу, второму две, а уже которому видтолочили главу, тот был счастливый в бога.


Видя такое свое несчастье, совпали все зайцы на совет. Там-то было йойкання, плача и сетование! Одни советовали забираться с сеи равнины и убегать во весь дух, куда ноги несут, так как где же таки! Слоны такие большие и крепкие, что зайцам даже не думать о том, чтобы им опереть. Но другие, ~~2, говорят:


- И ждите же так как! Еще не аминь, чтобы мы так ни село ни пало побросали свою родную родину. На кождий способ есть таки способ. Надо тилько подумать.


Долго они думали сюда и туда и не могли ничего выдумать. Дальше выступил один заяц, Довгослух назывался, и скажет:


- Ждите, браття! Я имею способ и надеюсь, что еще ныне избавимся тех непрошеных гостей.


и, не говоря ничего больше, он пошел в гущу, где паслись слоны. Наблизившися, он поздравил их учтиво и скажет:


- Заведите меня к свойого войта, имею ему сказать что-то очень важное.


Слоны завели его к Чотирозуба. Став перед ним на задние кавычки, Заец сказал:


- Великоможний господин! Прихожу к тебе не из собственной воли, а яко писланець нашего ясного и бессмертного царя Луны.


- Так? Это Луна является вашим царем? - сказал Слон.


- Так, есть, он наш царь и наш патрон. И он посылает меня к тебе и велит заявить тебе вот какие слова: «Мое сердце огорчено, мое лицо затемнено, моя душа в тяжелой жалобе. Так как пришли слоны, не питавшися, заняли мою равнину, не просившися, взболтали мое озеро, не дозволявшися. И своими ногами они потолочили дома моих подданных, повбивали невиновных детей, покалечили старцев и женщин, пролили на землю кровь неповинную». И говорит тебе наш ясный царь Луна моими устами: «Разгневаюсь тяжело на тех преступников, сменю им всю воду в кровь, а всю подножный корм в бодяки, напущу на них тяжелые хороби и заразы, когда захотят дольше противиться мне».


Услышав сю речь, Слон Чотирозуб аж в миру нестямився. Как кождий такой валило, он был добродушный и мягкосердечный.


- Ой господы! - вскрикнул он. - И мы же и не знали ничегошеньки. Ой горюшко, и так ни с сего ни из того, или вишь, в какие тяжелые грехи вскочили. Еще и гнев святой Луны на себя привели! Что же нам теперь делать?


- Хода, великоможний господин, - сказал дальше Заец Довгослух, - хода с мной! Стань перед ясным лицом нашего патрона, перепроси его, может, он тебе скажет, что имеешь делать.


Слон с тяжелым сердцем пошел за Зайцем. Была ясная месячная ночь. Месяц полностью стоял на небе, а Заец попровадив Слона просто к озеру.


- Вот вишь, великоможний господин, - сказал он, - наш патрон собственное купается в своим озере. Поклонись ему издалека, но не говори к нему ничего! Видишь, какой он печальный, какие сморчки на его лице! Сие он сердится на вас.


Слон поклонился Луне и стоял тихо на березе озера.


- Притронься трубой к сему посвященному озеру, - сказал дальше Заец. - Может, святенький Луна даст тебе какой знак, который имеешь делать дальше.


Слон послушал Зайцевых слов и вонзил свой хобот в воду. В той волне тучная поверхность озера сморщилась, заволновала, и с ней вместе заволновал также образ месяца, отраженный в воде.


- Ну, радуйся, великоможний господин! - радостно сказал Заец. - Наш царь принимает твой поклон - видишь, как благосклонно покачал главой! И велит тебе с твоей общиной идти дальше восточнее солнца. Пройдете три дня дороги и найдете там другое озеро и другую равнину и будете там жить счастливо.


Радостно поклонился Слон еще раз Луне и пошел. Еще сеи самой ночи все слоны убрались из сего места, а зайцы живут там и до сих пор в покое.


- Отее, мои дорогие, - сказала дальше Ворона, - что значит иметь сильного опекуна. Само его имя, сам его образ может видстрашити врага. Ну, а Совой кого вы видстрашите? Да и еще если бы вы знали, что это за плохая, воровская, подлая и коварная птица! Недаром она боится дневного света! У нее совесть воровская, вон что! А иметь такого вора царем, то сие выйдет на то самое, как Воробець и Костогриз, который к Коту на суд ходили.


- А сие как было? - гуртом спросили птицы.


- Это вы не знаете сего? - сказала Ворона.- Ну, хорошо, то слушайте же, я вам оповим.


IV


дного раза,- так повествовала Ворона,- имела я свое гнездо на вершку здоровенного широкополого тополя. Недалеко меня, в конари того тополя, в красивом дупле свил себе гнездо Воробець. Очень он мне нравился, так как был добрый сосед и умная глава. Бувало вечером к закату солнца не раз сидим в своих гнездах и разговариваем с ним о всяких вещах. Искренняя душа была!


И вот раз, как настала пора дозрелого проса, мой Воробчик как полетел рано, то вечером не вернув.


«Что сие с ним произошло? - подумала я. - Не дай бог, не трафилась ли ему которая лихое приключение! Может, кто беднягу убил или в силок зловив в просе?»


Погрустила я, и что было делать. Прошлая ночь, Воробця нет. Прошел день, дальше второй и третий, его таки нет.


«Вероятно, загиб где-то, горемыка», - подумала я.


Четвертого дня прилетел Костогриз, посидел на тополе, а увидев дупло и в нем пустое гнездо, влез у него. Переночевал одну ночь, и понравилась ему Воробцева дом. Второго дня уже он совсем розгосподарився тут.


Не очень сие мне понравилось, так как с костогризами и сороками я не люблю водить компании. «Но что, - думаю себе, - Воробця нет, то которое же я имею право оборонять ком другому оселюватися в его дому? О мне, пусть себе и Костогриз сидит».


Аж вот где-то так за неделю прилетает мой Воробець. Он летал в соседнее село на просо, и такой прилетел полный, круглый и толстый, как ком масла. Увидев Костогриза в своим гнезде, он крикнул к нему:


- Гей, ты, побратим! Сие мое гнездо. Когда ты, бывает, заблудил сюда знехочу, то прошу тебя, забирайся собственным коштом из моего дома.


- Овва, который мне хозяин! -огрызнулся Костогриз, вивставивши главу из дупла. - Сие мой дом, не твоя! Видки приходишь выпрашивать меня из моего собственного угла?


- Твой дом? - вскрикнул Воробець, и чубок ему настобурчився от гнева. - Что сие ты говоришь? Каким правом она твоя?


- Таким правом, что я сижу в ней.


- Ге, ге! Это сие воровское право. Я ее строил, я в ней жил круглый год, а ты разбоем забираешь мне мое! Прочь видси!


- Когда мне не хочется! Я здесь господин, а ты махай себе на сломанную голову!


Одним словом, поссорились оба порядочно, а дальше стали на том, чтобы идти к суду.


- Сие не может быть! Мне нужно дойти свойого права! - горячился Воробець.


Я чуткая сюю разговор и заинтересовалась очень, то судию они себе найдут. Итак, когда оба противники полетели, я назирцем за ними.


Летят они низом, а я горой. Видно мне все кругом. Вижу, недалеко нашего тополя имел свое гнездо дикий Кот. Он в самый раз тогда лежал в засаде и слышал сварку Воробця с Костогризом. А как они договорились к тому, чтобы идти к суду, мой Кот живенько скочив на высокий камень, стал на одной ноге, впер глаза в солнце, поднял передние лабы, будто крестится набожно, и, знай, мурлыкает святые присказки:


Не совершай Второму, что тебе не мило!

Над сто добрых слов вартнише одно хорошо дело.

Как хвост не кроет пса от мух и от слякоти,

Так мудрость без пожитки есть самая без добродетели. Вартниший овес, чем солома овсяная,

От молока вартниша есть сметана,

Вартнишии плод, чем гилляка и,

А от жизни вартниша добродетель. К совершенству ведут три дороги:

Для бедных не щади подспорья,

Для добрых имей в души зичливисть,

Для всех же - справедливость.



Воробець и Костогриз, летя в самый раз вопреки тому месту, увидели Кота. Они остановились и слышали его набожные мурлыканья.


- Слушай, - сказал Костогриз. - Вот тебе набожный муж! Какой-либо святой стовпник. И мудрый, и справедливый, то вероятно. Ходим в него, уже как он нас не рассудит справедливо, то я не знаю, где нам найти лучшего судью.


- Но же сие Кот! - сказал Воробець.- Сие наш заклятый враг. Как же нам идти на суд к нему?


- Ну, то станем издалека, - сказал Костогриз. - Занимаем вот здесь на гилляци и розповиджмо ему свое дело.


- Хорошо, занимаем.


и в самом деле, оба супирники сели на гилляци над самым Котом, поклонились ему, а Костогриз промолвил:


- Святой стовпниче! Видя твою набожность и трудную епитимью и слыша твои справедливые слова, мы приходим к тебе, чтобы ты рассудил наше дело. У нас зашла ссора. Выслушай нас, а которого признаешь неправым, того можешь съесть.


- Съесть! - жалобно промолвил Кот. - Но же, дитоньки, что вы скажете! Уже три дня и три воскресений, как я зарекся есть мясные кушанья и мордувати божью живину. Нет, я не съем, но рассужу вас по святой, истинной правде. Тилько, мои серденятка, я старый, глухой. Ходите ближе, вот здесь круг меня, и розповиджте, что сие за ссора зашла между вами!


Оба супирники поверили хитрому Коту, взлетели из веточки и возникали перед ним. А ему, драпижникови, только того й надо было. Одним мигом скочив, ухопив одного в свои остре когти, а второго в зубы, позагризав обеих и, радостно мурлыкая, понес к свойого гнезда.


- Так, - закончила свою вещь Ворона, будет и вам всем, когда вибирете себе Сову на царя. Ночью вы спите, а она видить и летает и будет вам вредить. А днем, когда вы летаете, когда вам надо подспорья, она слепца, не видит ничего и спит в своим дупле. Которая же вам польза из такого царя?


Услышав сие, птицы подумали:


«Правду скажет Ворона. К хрину нам такой царь сдался! Лучше забираемся прочь и жиймо так, как жили до сих пор».


и недолго думая, все они разлетелись, кождий в свою дорогу. Осталась только Сова и Ворона. Сова сидела на престоле, ждала коронации и испытывала удивление, чего сие нараз все птицы порозлиталися. Тогда Ворона начала кпити себе из нее.


- А что, кумушка, долго тебе ждать? И ты лучше не жди, так как из твоей коронации и так ничего не будет. Разве не видишь, что все птицы разлетелись?


- Га, плохая Ворона! - вскрикнула Сова.- Я знаю, сие ты наструнчила их против меня. Но жди, я тебе сего не дарю. Отныне я и весь мой род виповидаемо войну тебе и твойому роду, аж пока Сова не будет царицей над всеми птицами.


- Отся война, мой царю, - сказал старый Каркайло, - ведется и до сих пор и не кончится, наверное, никогда, так как на то нет надежды, чтобы птицы выбрали еще когда-то Сову за царя.


- Так что же нам в таком случае делать? - спросил воронячий цар.


- Я думаю, - сказал Каркайло, - что надо со всех тех советов, которые здесь до сих пор были высказаны, взять потрошка с кождои. Надо пислати кого-то между совы - сие так. Надо воевать с ними - сие вероятно. И нарази надо держаться в покоя - сие понимается. Чтобы нас не повбивали, должны втекать, а когда хотим победиты - должны подождать. Но к тому всего надо еще одного. Надо способа, чтобы все те ричи соединил в одну целость. Надо хитрости.


Все вороны сидели, пороззявлявши клювы, при том премудром совете, но никто не понимал ее гаразд.


- Мудро ты советуешь, дядечку, - сказал воронячий царь, - но пусть меня сухая пихта побьет, когда я понимаю, к чему ты гнеш.


- К тому гну, что надо нам взяться на ухищрения в войне с совами, вот что! - сказал Каркайло.- Надо нам иметь один совет и сделать с ними так, как три вороны сделали с Ястребом.


- А как же они сделали с ним? - спросил воронячий цар.


- Е, то интересная история, - сказал Каркайло. - Слушайте же, дитоньки, как это когда-то было.


V


етили раз три вороны, да и голодные же. Смотрят, а Ястреб свыше ударил на дом, зловив Голубя и несет его в когтях к лесу, чтобы позавтракать.


- Вот бы нам хотя такого Голубой достать! - вздохнул один Ворон, сидя на пихте.


- Все три мы не были бы сытые, но хотя троха бы занеслись, - прибавил второй.


- Ну-ка, отберем от Ястреба его добичу! - сказал третий.


- Отберем, но как? Сильный, драбуга, а добровольно не даст.


- А может, и даст. Слушайте, что я придумал, - скажет третий Ворон.


Все три сомкнулись главами докупи, пошептались себе что-то по-свойому, а потом живенько разлетелись, так что Ястреб и совсем их не видел, и занимали себе кождий на отдельном дереве, и так, чтобы Ястреб, летя к лесу, должен был лететь вопреки ним. Когда Ястреб приблизился к первому Ворону, сей взлетел из дерева, сравнился с ним да и кричит:


- Добрый день вам, нанашку!


- Доброго здоровья! - буркнул Ястреб, а сам смотрит на Ворона тем глазом, который на Пса. Говаривал: а тебя какая беда ко мне несет?


- Ов, видно, что тесно круг вас, нанашку, - скажет Ворон, - когда вы уже пустились вудвудив ловить.


- Которых вудвудив? - крикнул Ястреб. А надо вам знать, что Ястреб лучше згине, чем бы имел Вудвуда съесть: страх не любит его запаха.


- А итак Вудвуда несете, нивроку вам, - смеется Ворон.


- Что ты ослип, или что? Не видишь, что сие Голубь? - злит Ястреб.


- Голубь! - испытывает удивление Ворон. - Агий! Первый раз такого Голубя вижу. Я бы присяг, что сие Вудвуд. Ну, и когда так хотите, то пусть вам будет и Голубь.


и полетел прочь. Ястреб летит дальше, злой уже, аж навстречу ему второй Ворон.


- Здорови были, дяде!


- Скрывайся со своим родом плохим! - крикнул на него Ястреб.


- Ов, а вы чего такие нехорошие? И я поэтому не виновный, что постричався с вами. Или, может, стидно вам, что я увидел, как вы Вудвуда несете? Что же, дядечку, голод не тетка. Как нет Голубая, то надо грешное тело хотя Вудвудовим мясом накормить.


- И или ты из толка сдвинулся, или что? Разве не видишь, что сие Голубь, а не Вудвуд?


- Я, дядечку, хорошо вижу, но вам из большого голода троха баки забило. Ну, и вы не бойтесь. Я же вам вашего Вудвуда не отбираю. Смакуйте его на здоровье. Я бы и так не взял его к рту, лишь бы вы мне не знать что давали... Тьфу!


и полетел прочь.


«Что за помана! - думает себе Ястреб. - Или я глупый, или они? А может, и в самом деле я в поспешности вместо Голубя и анахтемського Вудвуда зловив? Тьфу!»


Нюхает - в самом деле пахнет что-то не тее, не Голубем. Но подобие Голуб'яча. И уже, бедный, начинает собственным глазам не верить.


- Может, и в самом деле у меня какая куриная слепота, или что? Вот обожду. Вон летит еще один Ворон, который это он скажет?


и в самом деле против него надлетел третий Ворон.


- Здорови были, дядечку! - закричал он. - А куда вы сего Вудвуда несете? Или, может, Медведя колики сперли, а вы хотите даты ему вудвудятини загород ликарства?


- Взбесись ты из своим Медведем и с вудвудятиною! - вскрикнул застиданий Ястреб и выпустил Голубая из когтей. В самом деле, когда тебе три скажут, что ты пьяный, то ложись спать, а когда три свидетели сказали, что сие Вудвуд, то пусть ему цур!


и он полетел прочь, а вороны бросились на Голубя и съели его.


- Вот так-то, милостивый царю, и мы должны подобрать способа, чтобы побороть наших врагов, - закончил свою речь Каркайло.


- Очень хорошо, - согласился царь, - но который же может быть способ? Скажи, когда знаешь, так как я никак его не придумаю.


- Один способець я знаю, - сказал Каркайло, - но сей могу сказать тилько тебе самому в четыре глазу.


- Га, когда нельзя иначе, то пусть будет и так! - сказал царь и попровадив Каркайла к свойого покоя, а заперев дверь, промолвил:


- Ну, теперь говоры!


VI


лухай, царю, - сказал Каркайло. - Мой способ такой. Соверши будто гневный на меня, выбрось меня за дверь, перед всем народом кричи, что я хотел тебя предать, дал тебе злой совет, побей и покровав меня порядочно, но то порядочно, не жалея, а покинув меня в лесе, соберись со всем народом и полеты прочь из сего леса. Полеты далеко, аж на Чорногору, и там жди на меня. Я тем временем постараюсь достаться к сов'ячого замчища и вигледити, как бы можно их наилегче побороть. А когда все разведаю хорошо, тогда прилечу к вам и дам вам знать. Не бойся за меня! Я определенный, что все мне удастся как слид.


Обсудили дело подробно, и царь согласился на Каркайлову совет. С лускотом он отворил дверь, бить Каркайла крыльями и клювом и царапая его когтями. А когда выбросил его на свободное место, начал перед целым народом кричать:


- Ах ты, предателю! Ах ты, запроданче! Это такой ты мне верный! Нет, я разорву тебя на кусочки!


и он бил и царапал бедного Каркайла, пока сей, изуродованный и закровавлений, не упал на землю.


- Там и гибни! - крикнул царь. - А вы, дитоньки, собирайтесь все в дорогую! В самом деле вижу, что довольно нам здесь жить, когда под самой моей стороной, как гадюка, клубится черная измена. Ходим искать себе другого помещения!


С большим визгом и гамом поднялись вороны из своих предковицьких гнезд, простились со своей родиной и под проводом свойого царя и его министров полетели на Чорногору.


Совы в своим замчищи слышали сей визг и гам, но не знали, что он значит. Аж когда настал вечер и потемнелось хорошо, они вылетели своим обычаем на охоту. Бросились туда к воронячих гнездам - пусто, как вымел. Не то вороны скупой, но даже живой души нет. Что за чудо! Ищут совы, шпають по лесу, аж слышат, под одним дубом что-то стонет и треплеться. Прилетели ближе, а то Ворон.


- А, вот здесь ты нам! - закричали совы и бросились, чтобы разорвать его.


- Стойте, господа, - слабым голосом промолвил Каркайло. - Не убивайте меня! Самые видите, мне уже и так немного к смерти. Но прошу вас, заведите меня к свойого царя! Я хотел бы перед смертью сказать ему одну очень а очень важную рич.


Послушали совы Каркайловои просьбы, взяли его легенько за крылья и принесли к свойого царя Пулоокого.


- Что ты за один и что имеешь мне сказать? - грозно спросил цар.


- Могучий и славутний царю, - сказал Каркайло, едва держачися на ногах. - Я зовуся Каркайло и еще сегодня был я старейшим министром воронячого царя. Но через свою благосклонность к тебе, через свой совет я попал в неласку, потерпел позор и побои, из которых, наверное, уже и не выздоровею.


- Что же сие за история была у вас, и где девался ваш царь с целым своим народом?


- Полетели прочь со страха перед вами. А я советовал свойому царю не задиратися с вами, пислати к вам писланцив с дарами и жить с вами в согласии. Ой горюшко мое! Царь не тилько не послушал моего совета, но признал меня предателем и имело не вбив.


- Куда же он подался?


Каркайло притворился, что совсем умирает, и простогнав:


- Ох, милостивый царю! Умираю. Вели своим врачам осмотреть и позавивати мои раны. Велели даты мне троха воды и кое-чем покрипитися. Я хотел бы проявить тебе все замисли и планы мойого несчастного царя и его злых дорадникив. Я был на их совещании. Я слышал, какую адскую штуку придумали они напротив вас, и хотел бы перед смертью остеречь тебя.


Царю Пулоокому аж мурашки пошли вне плеч, когда услышал Каркайлову язык. Живенько он велел врачам осмотреть и позавивати его раны, велел слугам накормить и напоить его, а когда Каркайло уже послышался лучше на силах, велел привести его перед себя и сказал:


- Ну, говоры!


VII


ли дорадники - это для царя более всего бедствие,- промолвил Каркайло, стоя перед совиным царем Пулооким. - Такое бедствие упало теперь на нашего воронячого царя. Конечно захотело ему воевать с вами, а кто противится той безумной войне, тот у него предатель. И как они там на рады ломали себе главы над тем, которым бы то способом воевать с вами! Одни советовали накликать на вас яструбив, вторые хотели входить в союз с мышами и щурами, другие наступали на то, чтобы вороны победили себя и не сожгли ночью и боролись с вами глаз в глаз. Ну, я из всего того смеялся, так как знал, что из того не может быть ничего путного. Аж когда один министер начал советовать, чтобы выследить ваше замчище и все ваши укрытия и напасть на вас за дня, пока вы спите, и повбивати вас всех в общем, вот тогда мое сердце сжалось страхом за вашу судьбу. Так как я знал, что днем вы безоружни так же, как мы ночью.


- Ли вишь, которые мудрые, - вскрикнул царь Пулоокий. - Днем на нас напасть чинятся! Ну, сие в самом деле не добром пахнет.


- Я сие знал, вельможный царю, - сказал Каркайло, - и для того изо всех сил поднял голос против такого совета. «Как то, - говорю, - мы имели бы хвататься такого нечестного способа и нападать на сонных? Ведь сие был бы вечный позор для воронячого рода!»


- Так, так! - заверещали все совы. - Вечный позор для вас! Сие нечестно, сие совсем плохо! Фе, фе, фе!


- А во-вторых, - говорил Каркайло, - якобы так легко выследить сов'ячи криивки. Ведь в их замке властвует вечная тьма, и вы хотя влетите там, то таки не увидите ничего.


- Ведь правда! - вскрикнули совы, и всем сразу легче стало на души.


- Но напрасные были мои слова, - говорил Каркайло. - Раз напосилися наши на войну, то хотя что говоры им, все языков горох на стену. Тогда я встал и говорю: «Га, когда так, то я не вижу другого способа, как пойти и донести о всем совам. И пока еще вы соберетесь на сю бессмысленную войну, они сейчас сеи ночи выскочат из свойого замчища и повбивають вас всех». Те слова сделали огромный переполох между воронами. Но царь, ополоумевший от военного запала, бросился на меня со своими министрами и давай меня бить, дзьобати, царапать и калечить. Там бы я, вероятно, был пожил смерти, если бы не был запхался под корни старика дуба, откуда уже не могли меня вытянуть. Тогда царь крикнул:


- Ну, довольно ему. Имею надежду, что сей предатель здесь и сконае, в той яме. А мы все летим в чужой край, за девять гор. Там будем безопасные, пока наши шпиони не осмотрят хорошо сов'ячого замчища. А тогда мы прилетим, ворвемся в их криивку и повбиваемо их всех к потомку.


Все молчали, услышав такой язык. Призадумался и царь Пулоокий. А было у него также пять министров. Вот он позвал их перед себя на совещание и сказал:


- Господа! Самые видите, которая дело. Отсей Каркайло, найстариший министер нашего врага, есть в наших руках и рассказал нам все замисли нашего противника. Что же нам теперь делать?


VIII


ерший министер, подумав волну, промолвил:


- Я, милостивый царю, размышляю, что надо нам скористати из того союзника, который так неожиданно приходит к вам. Примем его гостеприимно и есть ему признательные за то, что остерег нас перед грозной опасностью.


- Это добрый совет, - сказал царь. - Ну, а ты, второй министр, который скажешь?


- Я также не имею ничего против того, - ответил второй министер, - а тилько думаю, что нам надо еще извлечь выгоду советами сего Каркайла на то, как дальше вести войну с воронами. Для того я думаю, что, скоро тилько он дойдет к силе, пусть ведет нас на то место, где схоронились вороны. Полетим под его проводом, повбиваемо всех наших врагов, а тогда будем безопасные.


- Умно советуешь, - сказал царь Пулоокий.- Ну, а ты, третий министр, который скажешь?


- Я также не имею ничего против того, чтобы гостеприимно приняти отсього нашего пленника. Тилько я не был бы за тем, чтобы мы летели искать наших противников бог зна куда, за девятую гору. Когда Каркайло есть такой искренний наш приверженец, то пусть же он днем следит нашего замка от неожиданного нападения, а ночью мы и так никого не боимся.


- Очень умно говоришь, - сказал царь. - Ну, а четвертый министер что скажет?


Четвертый министер назывался Пугукало. Это был понурый Сыч, хорий на селезенку, и привик все видеть в найчорниших красках. Он до сих пор слушал речей своих товарищей с очень неудовлетворенным видом и аж вертелся на своим месте. Итак теперь, когда царь велел ему сказать свою мысль, он должен был видхлипнути добрую волну, чтобы усмирить свою злость и говорить спокойно, как належится перед царем.


- Не понимаю, великоможний царю, - сказал он, - видки сие взяли мои уважаемые предшественники, что отсей Каркайло есть такой большой наш приятель. Что он сам выдает себя за нашего приятеля, сие для нас сильное неуверенное свидетельство. Все то, что он набалакав нам о воронячи замисли, по моей мысли, чистое вранье. А пусть мы не имеем на то никакого свидетельства, кроме одного его. Правда, вороны покинули свой дом и полетели прочь. Но или позарез по той причине, которую подает Каркайло? Сомневаюсь. Правда, мы нашли его побитого и покровавленого, но или позарез ради того совета, который он якобы имел даты свойому царю? Сомневаюсь! А что когда он есть тилько воронячий шпион? Так как скажите, пожалуйста, из какой вещи он должен быть таким горячим нашим приятелем, за который выдает себя? Я сего не могу понять.


Понурил главу царь Пулоокий, позвишували клювы и другие министры, услышав те слова. Да и в самом деле, из которой вещи пришел Каркайло быть таким упорным сов'ячим приятелем? Здесь что-то неуверенное.


Но Каркайло слышал сю речь и был приготовлен к ответу. Он затрипотав крыльями и попросил голоса.


- Ну, Каркайло, - сказал царь Пулоокий. - Слышишь, что говорит мой министер Пугукало. Кажется, хочешь что-то ответить на его слова.


- Так, вельможный царю.


- Ну, хорошо, говоры!


IX


кби я был на твоим месте, вельможный царю,- сказал Каркайло растроганным голосом, - это отсей господин Пугукало был бы у меня старейшим министром. Он в самом деле большой патриот и умный муж, он искренне заботится о твоем добре. И, к сожалению, кое-чего он не знает, что должен бы знать. Я ему из того не делаю упрека, так как же сие звисна вещь, которое родительское добро забывается. Но когда он здесь поставил вопросы, чему я такой благосклонный к сов'ячого роду, то должен оповисти сю историю. Давно сие было, будет поэтому с пятьдесят лет. Я уже тогда был министром в мойого царя, а отец отсього господина Пугукала был еще молодым парнем. Итак, трафилось раз так, что он, летая куда-то далеко за поживой, заблудил, опоздал и не мог трафить к свойого замка. Утро наскочило, беднягу должен был заночевать в нашем лесе. Скоро тилько его увидели ворони, сейчас бросились с большим визгом и хотели его убить. Услышав сей визг, я прилетел на место и спрашиваю, что здесь за сжатие и товкитня?


- Сова! Сова! - закричали вороны. - Ады, онде Сова сидит! Надо ее убить.


Бедный Пугукало сидел на гилляци языков кучка несчастья. Вороны грудами нападали на него, били его клювами, царапали когтями, рвали на нем перо. Напрасно он боронился - врагов было много, они оглушали его своим воплем. Жаль мне сделалось бедного парня. Я крикнул к своим:


- Стойте! Разве не видите, что сие не Сова?


- Не Сова? - пришли в изумление вороны. - А что же такое?


- Пугукало.


- Вот тебе и на! А Пугукало разве не Сова?


- Нет, не Сова, а Пугукало.


- А!


Я забил воронам клина в главу.


- Так что же нам делать?


- Оставьте его в покое! - сказал я.


- Га, когда ты говоришь...


- Так, так! И приказываю в имени царя.


Услышав сие, вороны разлетелись, а я взял бедного Пугукала с собой к гнезду, защитил его вплоть до ночи и таким способом урятував его от смерти. Он поклявся мне отблагодарить сие и соблюл слова. В войне, которая вибухла между нами а вами, он все обходил мое гнездо и никогда не позволял делать мне несправедливости. А раз, когда я, запизнившися на царской рады, поздним вечером возвращал домой и попался уже в пазури одной Сове, он бросился и вирятував меня из неминуемой погибели. Отоди-то и я поклявся быть до смерти признательным не тилько ему, но и целому сов'ячому роду. Отся присяга заставляла меня завсиди проговаривать на царской рады против войны с вами. Она заставляет меня теперь, когда мой царь прогнал меня, служить вам усею верой и правдой. Вот тим-то, выслушав всех тех советов, которые виголошувано здесь, я более всего врадувався, услышав слова уважаемого Пугукала. В самом деле, убейте меня вот здесь на месте. Сие будет наилучше для меня. Видьте, меня также болит сердце за моим родом. Я есть также воронячий патриот и волю десять раз згинути, чем бы должен был вести вас напротив моих братив.


Все министры были очень растроганные сею речью, и самому царю имело слезы не стали в глазах. Он обернулся к свойого старейшего министра и спросил его:


- Ну, а ты что скажешь?


- Я думаю, милостивый царю, который убивать сего честного старца нам совсем не подобие. Так же не подобие нам делать из него шпиона и заставлять, чтобы вел нас против своих. Приймим его с уважением, прижмем к себе так искренне, как на сие заслужит; слушаем его мудрых советов, но, понимается, имеем все свой розум.


- и я так думаю, - сказал царь Пулоокий.


С радостными воплями повелели совы Каркайла к свойого замка. А когда стали при входе, Каркайло заслонил свои глаза правым крылом, остановился и промолвил к царю:


- Вельможный царю! Не годится мне вступать в твои высокие палаты!


- А то чему? - зачудуваний, спросил цар.


- Сядь вот здесь, я скажу тебе.


Царь и все министры занимали при входе пещеры, а Каркайло сел перед царем.


- Ну говоры! - сказал цар.


X


ид мойого покойного отца, - сказал Каркайло, - (быстро пройдет сто лет от его смерти), - слышал я, что давно когда-то гадала одна премудрая Сова о будущину вашего и нашего рода. Из того гадания мне до сих пор помнится один стих:


Ворон в сов'ячим гнезде -

Быть совам в беде.



А я не хотел бы приводить беды на твой дом, вельможный царю, и для того прошу тебя, оставь меня вот здесь, со двора. Я сделаю себе гнездо край ворота вашего замка и, как верный сторож, буду следить за дня, чтобы мои свояки не вдерлися к вам и не наделали вам какого вреда.


Царь и его министры согласились на сие, только один Пугукало недоверчиво покачал главой.


- Ну, что, Пугукало, - обозвался к нему царь Пулоокий, - тебе снова что-то невпопад?


- Невпопад мне, вельможный царю, что вы все так верите седьмую старому лжецу. Ни мой покойный отец не говорил мне ничего о приязни с Вороном, ни я никогда не слышал такого пророчества.


- Е, или то не раз мужчина не слышал и не знает, а оно, тем не менее, правда, - ответил Каркайло.


- А я боюсь, - говорил дальше Пугукало. - Не умею вам сказать чего, а боюсь. Кажется мне, что не могу заснуть в замке, где Ворон буде придверником. И все мне припоминается история Лисички с ямой.


- Что сие за история? - спросил цар.


- Это так себе, простая история, но есть в ней добрая наука.


-ну, говоры, говоры!


XI


ула себе раз Лисичка,- сказал Пугукало, - и жила себе в удобной яме. Вот раз она пошла на охоту и промедлила довольно долго. Возвращает где-то круг полудня, смотрит - ай, горюшко! Перед ее ямой на песке видно следы Леопарда, обратные к яме, а следов, обратных из ями, не видно.


«Е, - думает себе Лисичка, - здесь что-то некрасиво. Виджу следы Леопарда, обращенные к яме, а следов из ями не виджу. Значит, Леопард залез в мою яму и сидит там, ждет, чтобы меня съесть. Ов, беда! Что бы здесь сделать, чтобы убедиться, или он в самом деле есть в яме?»


Подумала Лисичка да и сейчас выдумала способ. Стала перед ямой да и крикнула.


- Добрый день, яма!


А в яме в самом деле сидел Леопард. Он всю ночь набегался по лесу, не зловив ничего, а зголоднивши, залез в Лисиччину яму, думая: «Здесь, в той яме, вероятно, живое какой-либо зверь. Теперь его нет дома, пошел на ловы. Но я подожду, когда он возвратит из ловов над раном, то ухвачу его и съем».


Но беднягу не на такого зверя наскочил! Лисичка стоит при входе да и зовет:


- Добрый день, яма!


В яме тихо. Крикнув так несколько раз, Лисичка якобы рассердилась.


- Что ты, плохая яма! - крикнула она. - Не хочешь ответить мне? Ты уже забыла, как мы условились с тобой, что ты имеешь сказать мне, когда я приду к тебе? Ну, и о мне, не хочешь говорить, то я пойду прочь, поищу себе другой ямы.


А Леопард сидит в яме, слушает Лисиччине говорение да и размышляет себе:


«Несомненно, сия Лисичка имела с ямой условие, что яма должна была отвечать ей на вопрос. А теперь яма перепугалась меня да и молчит. Дай крикну я сам»


и, недолго думавши, как не завоет:


- Добрый день, Лисичка!


А Лисичке только того й надо! Услышав Леопардов голос, как не драпанет во весь дух! Увидела племянница, которая в самом деле ее яма не пустая. Так и нам, вельможный царю, надо бы быть осторожними, как та Лисичка, - закончил свой рассказ Пугукало.


- Фе, фе, Пугукало! - сказал ему царь. - Совсем не к порядку твой рассказ! Ведь сам слышишь, как искренне проговаривает Каркайло, как он сам упереджуе нас, чтобы мы были якнайосторожниши. Стидайся быть таким злым и недоверчивым! А ты, друг Каркайле, не слушай его говорения! Жий себе безопасно под моей опекой и гнездись, где хочешь. Я определенный, что ты в кождим случая поступишь себе мудро и соответственно.


и с тем словом царь Пулоокий со всем своим народом влетел к сов'ячого замку на Дневной покой, а Каркайло остался на дворе.


- Слушайте, мои дети, сваты и свояки! - сказал Пугукало. - Не верю я седьмую Ворону и вам советую не верить. Что-то мне не добром пахнет от него. Волю заранее покинуть сей замок и сего бедного ослепленного царя и искать себе другого приюта, чем пусть один день проспать под его уходом. А вы как думаете?


- и мы так думаем! - закричали свояки. - Веды нас, летим за тобой.


и, зибравшися, они полетели искать себе другого осидку.


А Каркайло врадувався, видя сие. А когда розвиднилося, он хорошо осмотрел сов'ячу пещеру, которая имела всего один узенький вход, и сказал сам к себе:


- Отее те глупые совы называют своим замком, своей обороной! И сие свойственно есть наглая смерть и вечная опасность, а не оборона. Ждите лишь, я вам покажу, которая вам здесь будет оборона!


XII


инали дни за на днях. Каркайло все еще притворялся из себя слабого, не летал на охоту, а питался мышами и птичками, которые на розказ царя Пулоокого приносили для него совы. Но он начал строить себе гнездо. Летая по лесу, он собирал сухое ломаччя, износил его и бросал против входа сов'ячои пещеры. В середине той груды он сделал себе постель из сухой листвы и сухой травы. Изо дня в день и груда делалась большей и начала мало-помалу загораживать вход сов'ячои пещеры.


- Сие я умышленно делаю, - объяснил он царю Пулоокому. - Несколько раз уже летали здесь воронячи шпиони, хотели выследить вход к вашему замку, но теперь за сею грудой ломаччя не смогут добачити его.


Глупые совы еще и рады были, что Каркайло так верно следит их замка, а в Каркайла тем временем было свое в голове. Одного утра, выбрав соответствующую пору, он снялся со свойого гнезда и во весь дух полетел на Чорногору. Прилетел в ранние ободья и пруд перед царем.


- А, поздравляй, Каркайло! - радостно вскрикнул воронячий царь. - Долго тебя не было. Мы уже думали, что тебя и на миру нет. Ну, что, как стоит наше дело?


Все вороны пришли в изумление, что царь так приязно говорит с Каркайлом, которого когда-то так люто бил и ругал. Но Каркайло, не отвечая на царское приветствие, заговорил живо:


- Все обстоит благополучно, вельможный царю! Настала пора дельно. Велели всему народу сейчас браться в дорогу. А живо! От поспешности зависит наша побида.


Царь сейчас велел воронам подниматься на крылья.


- Слушайте меня, дети, - сказал Каркайло. - Как будем лететь через лес, хватайте кождий в клюв или в когте сухую ломаку, которую кто может донести, и айда за мной!


Полетели. Хорошо из полудня растаяли в лесе, из которого перед несколькими неделями должны были были убегать перед напасливими совами. Каркайло велел всем быть тихо и собирать ломаки в лесе, а сам полетел на близкое пастбище. Там овцеводы наложили были огонь и, покинув его на минуту, пошли заворачивать овцы. Сю минуту вигледив Каркайло, ухватил в свои пазури одну горючую головеньку и полетел просто к входу сов'ячого замка.


- За мной, дети! - крикнул он воронам. - Бросайте кождий свою ломачку перед самым входом сов'ячои пещеры, и хорошо на груду!


Начали вороны бросать ломачки и быстро набросали такую груду, которая совсем заткала вход к пещере. А тем временем Каркайло бросил свою головеньку в свое гнездо, построенное при том же входе, и начал над ней махать крыльями. Быстро головенька разъярилась, от нее занялася в гнезде сухая трава, от травы сухая листва, а от листвы сухие ломачки.


- Машьте крыльями над огнем! - командовал Каркайло. Замахали крыльями сотки ворон, сделался сильный ветер, и быстро целая груда ломаччя разгорелась яровым огнем.


Бухнули клубы густого горячего дыма к сов'ячого замку, побудилися совы из сладкой дремоты. В пещере началась страшная тревога. Делалось чимраз гарячише, дым душил, отчаяние отбирало ум. Совы бросались в пещере, будто безумные, иные летели просто в огонь и гибли, как мухи, другие умирали в щелях, душились, толкли главами в каменные стены, пищали и кричали, но все надармо. И не прошлый час, как все они вместе с царем Пулооким и его дубродушними министрами погибли в той пещере. Только Пугукало и его свояки остались из целого сов'ячого накоренка.


А вороны и вороны радовались очень, что так хитро побороли своих страшных врагов. Отныне они могли жить себе свобидно в своим лесе и были безопасны от ночного нападения. их род с того времени размножился сильно, а сов'ячий род сделался малый и немногочисленный. И что наиважнее, видя, к какому несчастью доказывает гордость и легкомисне задевание противников, совы зареклись на возрасты вечны нападать на ворон и на крукив. А вороны и вороны еще и теперь, где увидят сову, то бьют и ругают ее.


А Каркайла уважали все к самой его смерти.



15.12.2017