За волнами наводнения  

Главная - За волнами наводнения  


За волнами наводнения


каждого из нас в души вся жизнь втаемниченою песней бринить воспоминание о детстве, о том уголке, где впервые ступил ногой на землю, где открывал себе дивосвит бытия. Наверное нет на земле человека, которого бы не хотелось пройти тропами детства, затронуть свое начало. И как обкрадено слышится сердце, когда нельзя этого сделать.


Я выросшая в удивительно прекрасном селе, в Днепровском лоне. Днепр для нас был живым духом. К нему шли, как к Бог - очиститься от жизненной серости, набраться воодушевления, смыть все грехи, розраяти горе, радостью поделиться. Если кто-то возвращал из далекой дороги, то мерщий спешил к Днепру: выкупаться, смыть усталость и всякую нечисть, набраться силы, затронуть родную водици.


Дед мой почти каждый день ходил в Днепр. Воду тогда еще пили, Днепровская вода была сладкой. Так вот никакой другой дед не мог напиться, а шел к Днепру, забродил в воду далеко, наклонялся и пил, «целовался с Днепром», за него висловом.


Когда поздней осени Днепр сковывал лед, в селе говорили: «Днепр стал», «Днепр заснул...»


А как прислушались тихими мартовскими вечерами, не гремит ли на Днепре: так как когда лед отправлялся из места, ломалась и трескалась так звонко, как пушечные выстрелы. И как радостно распространялась весенняя новость: «Днепр тронулся!» Смотреть ледоход шли всем селом, это было неповторимое зрелище. Такая сила и могущество слышалось в тому неостановочному, неотвратимому движению, что все, будто завороженные, не могли оторваться, подолгу стояли в торжественном молчании.


Днепр своей силой молол зерно, готовя душистую муку. Вдоль берега стояло кильканадцять водных мельниц, с усих. окружающих сел. Мельницы состояли из двух тупоносых, широких лодок, который носили название байдак и завертка. На байдаке находился собственно мельница, с жорнами, со всеми приспособлениями, с ковшом. Все это накрытое деревянной хаткой. А на завертке крепился деревянный вал из могущественного дуба: на вале были лопате, которая их крутило течение, предоставляя движения всем устройствам. Для мельницы выбиралось место, где быстрейшее течение, как говорили у нас: «где бистря нуртуе». Все лето помольци ездили к Днепру, везя назад рыхлые мешки ароматной муки. Мололи всякое зерно: кукурузу, гречку, рожь, пшеницу, ячмень, устанавливая в какой день недели, которое зерно мололи. В мельницах, было всегда людно и весело! Которые здесь песни пелись, какие сказки и легенды рассказывались вечерами !.. Те, что оставались на ночь, упоминали, как чудо, такие Днепру ночи. Слушали, как сонно хлюпоче Днепр, как шепчут берега, как «вскидывается» поодаль рыба. И разговаривали с Днепром песней!


Каждой весны Днепр заливал мое село своими водами. Наводнение было разное - или только к селу, или к порогам домов, или и у дома, аж по окна. Дома строились на деревянных сваях. Каждый дом стоял на горбинке, а если не было естественной горбинки, то созвали толоку и навозили «насыпь» (так носил название искусственный бугорок). Во время наводнения мы жили на чердаках. Школа тоже была посреди воды, и там проходили уроки. Нас привозили лодками и забирали тоже. Не затопленными оставались горбочки-остривки. Они густо укрывались сочной зеленью, согретые весенним солнышком, напоенные Днепровской водой. Носили название у нас такие остривки качками. Возможно потому, что многочисленные водоплавающие птицы, гнездились на них. Диких качек у нас было очень много. В голодные года, когда люди изобретали средства выжить, яйца утиные собирали ведрами. А так их никто не задевал, хотя все знали, что если первый раз забрать яйца у качки, то она нанесет вторично. На эти качки вывозили коров, там они дневали и ночевали, туда хозяйки ездили доить коров. А сколько вкусного зелья мы, детвора, находили там! Особым лакомством были щавель и лопуцьки. С лопуцьок (так носило название квитконосне сочный стебель щавеля) варили кисели, пекли пирожки. А весенние щавелевые борщи, которые это за объедение! Добывали мы и «спичаки» (молодые ростки камыша). Какие они душистые и сладкие! А толстые сочные корневища камыша у нас именовались «тростиной», так как за внешним видом и сладким вкусом напоминали сахарную тростину, о которой мы читали в географии. Шли в пищу и сочные белые корешки оситнягу, рогозу. А какие же красивые цветы на «качках»! Основная гамма желто-розовая - от жовтецю и зозулиного цвета. А некоторые «качки» яскравили белым и сиреневым цветом любки. Любка сейчас в «Красной книге», а на наших луках ее было очень густо.


«Качки» для нас, детские, были как сказочные края. Для старших, парней и девок - местом развлечений, танцев, хороводов, весенних игрищ. Так как наши девки и парни еще водили хороводы, играли в весенние игры, такие как «А мы просо сияли, сияли» и т.п. Наводнение долго не сходило, аж из воды прорастала трава, русалчиними селезенками слалась по воде. Как хватало у нее силы прорости сквозь толщу воды? Об этой траве была местная поговорка: «Скачи, дураку - трава видно! Скочив дурак - и главы не видно»


А какие весенние симфонии создавали жабы! Которых только рулад не выводили в тихие вечера! А из верб перекликались соловьи. Днем бринило трио кукушки, горлицы и одуда, их пение такой согласованный^-согласован-согласованный-слаженно-согласованный, что поодиночке просто не воображался.


Природа нашего заветного уголка была неповторимая. Луки изобиловали травами, озера и озеречка кишели рыбой. От Днепра село находилось за четыре километра, а соседнее село Налисни раскинулось на самом береге, на песчаных горбах. Напротив Днепр, будто рукой, обнимал небольшой остров. На том острове был лес: предковични дубы, осокори, бересты, клены росли, как из воды. Берега оплетены густыми лозами. Рукав, который обнимал остров, носил название Мироновою рекой. От Мироновои реки к Днепру перебегал через весь остров веселый ручеек, перерезывая его пополам. Этот ручеек именовался гордо: река Киркича. На лужайках острова изобиловали заросшие ежевики, такие урожайные, что во время созревания ягод из нашего Старого, с Налисень, с Васютинець (отдаленных на 8-9 км от Днепра) женщины и дети каждый день набирали ежевик ведрами.


А какие редчайшие растения и животных были в том острове! (за местной разговорчивой не на острове, а в острове), теперь их можно найти только в Красной книге, или как исчезнувшие с лица земли. Отец рассказывал мне, что он видел чудовище на четырех лапах, длиной метров до двух, похоже на ящерицу, или быстрее на крокодила. Я считала, что это произведение отцовского воображения. Аж потом позднее узнала, что это был песчаный варан, реликтовое животные, которое сохранилось в наших нетронутых местах. А потом самая в острове встретилась с жабой жабой, жаба была величиной с с тазок, глаза, будто пятаки, а когда поднялась на лапах, то я и совсем перепугалась. И до сих пор в души видлунюе то детское удивление. И снова же таки, со временем узнала, что мне повезло встретиться с реликтовым животными, которое сохранилось в таком виде миллионы лет, их на земном шаре насчитывается всего несколько десятков. И живут они в нетронутых уголках, не «освоенных» цивилизацией.


На наших пастбищах и сенокосах был конезавод «Союзного» значения. Там выращивались племенные кони, был ипподром, где их учили.


У нас в селе очень любили коней, и пареньки и девочки умели ездить верхи сызмала. В колхозе был свой племенной жеребец, кону нашего колхоза соревновались из конезаводськими. Колхозный племенной жеребец был такой сильный, что его боялись вывести на прогулку, как в сказке, которая на 12-ты цепах выводили. Но были знатоки коней, что и цепов не нуждались в, укрощали силой воли. Когда отец выводил коня на прогулку, то сходились все полюбоваться могущественной красотой жеребца, - стояли поодаль и завистливо поглядывали на умельца, который взнуздывал и седлал коня, а потом вихрем полился на луки.


В районном центре работала фабрика лозоплетиння, сырье поставляло наше село. Какие удивительные изделия народных мастеров изготовлялись на той фабрике! Все дети виколисувалися в плетеных колыбелях, которые висели в каждом дому на матице. Корзины были у нас разнообразнейший форм и назначений. Посуда была преимущественно деревянной, начиная из кадок, корыт и кончая ложками. Даже пер металлических у нас, школьников, не было. Это шли на выгоны, где гелготили многочисленные стаи гусей, собирали перо и изготовляли себе пэра.


Кроме всего, в нашем селе боготворили песню. Петь умели все, знали множество песен, о создании каждой песни переповидались легенды. Девушки ценились не за красой, а за умением петь, а парень, который не умел петь, должен был искать невесту себе кое-где, так как ни одна девушка за него не пойдет.


и ходили в нашем селе в вышитых сорочках. По вышивке можно было узнать, или это вдовец, или вдова, или состоящий в браке, или состоящая в браке, или жених, или невеста, или просто мальчик, или девушка. Свадебная одежда была из глубоких прадавних народных традиций. Когда бы кто одел белую свадебную одежду, то из него хохотало бы все село. Все бабы носили очипки, а молодицы - повязки. Повязка - главный убор, очень красивой формы, много украшенный. Шился в основном из парчи. Даже наибольшие модницы позавидовали бы нашим молодицам в повязках - каждая выступала в ней, как древняя царица Нефертити. Одевали повязку на свадьбе после обода. Торжественно снимали венок с лентами, передавали его младшей сестре, а молодой одевали повязку, пели песен, поздравляя ее уже как молодицу.


Гулять в клуб девушки шли в вышитых сорочках, в густых юбках. Правда, вместо вышитого наличника из-под юбки выглядывало белое кружево. Но оно было аккуратно плотно прилегающее, мастерски выплетенное. Еще много деталей старинной одежды и обычаев сохранилось в нашем селе из давней давности. Много слов, которых я не встречаю сейчас ни в литературном языке, ни в диалектах других районов. Чтобы оценить языковое богатство нашего села, довольно послушать названия урочищ, озер, лук, рощ:


озеро Кривовирське;


урочище Варивщина;


Сотницький луг;


урочище и озеро Купливаха;


озеро Розсохувате;


озеро Белел, Потикваша, Руга;


озеро и урочище Хомиха


(Владел им упорный хозяин из тех, что их, объявив кулаками, уничтожили. Его прибаутку о богатствах озера Хомихи односельчане долго упоминали: «и что и бедная убож ест - вот здесь линяччя и карасяччя»);


пастбище Помирки;


болото Покал;


урочище Билошисте;


Беркив, Вульвачеве, Шишивське;


озеро Кадка


(круглое и бездонно глубокое, вода прозрачная, хрустальная, две вербы по сторонам, их корни были видно в воде глубоко);


озеро Пискуваха, Домське;


река Перевизька.


По лукам блуждали стаи дроф. Их называли - «дикие куры». Возле многочисленных озер, болот водилось множество водоплавающих птиц. Тихие, втаемничени озера и болитця кишели ими. Которых только там не было! Но никто не охотился на них. А если кто ловил рыбу во время нереста, то его пренебрегали, как вора. И никто и не взвешивался на такое. Когда я погружаюсь в воспоминания детства, меня приводит в удивление непосредственность взрослых мужчин из нашего села. Вот такое: когда шли ловить рыбу неводом, то собиралось мужчина 5-6. Наловив рыбы, все собирались дома у владельца невода. Раскладывали весь улов на равные купки (по количеству участников, плюс кучка за невод). Потом завязывали платком глаза одному из рыбаков, становился перед уловом старший из рыбаков, показывал пальцем на одну из кучек и спрашивал его: «это ком?» Тот, что с завязанными глазами называл кого-то из участников, или говорил: «за невод». Пока не будут распределенные все кучки. Дело в том, что пайки старались сделать одинаковые. Но рыба была и мелкая, и большая. Так вот там, где рыба дрибниша, ее было больше, где крупниша - меньше. Когда бы каждый выбирал сам - было бы ссоры, несогласия. А так расходились все со смехом и шутками.


Священной птицей в нашем селе считался аист. Если бы делали герб нашего села, то аист на нем был бы обязательно. Жили на каждом дому. Дома укрывали соломой так, чтобы было где мостить гнездо аисту.. Как их ждали весной! Мы, детвора бегали каждого утра за село, выглядели аистов. Так хотелось увидеть, как они будут возвращать домой из далекого края. Но такого зрелища мы никогда не видели. Аиста прилетали всегда ночью. Так вот мы просыпались какого-то утра и слышали радостный клекот своих аистов. Если к кому-то на дом не возвращали аисты, то был траур всего села. Или временами возвращала одна птица... дом, где не селились аисты, считалась несчастливой, или хозяева нехорошие люди. В нововыстроенный дом вселялись только весной, как поселятся на ней аиста.


и все это исчезло, навеки затопленное, стало гнилым болотом, так как проектная мощность моря не набралась, вода загнилая, рыба погибла. А для наших односельчан, да и для всех соседних сел, рыба была основной пищей. Особенно в голодные года, когда она помогла выжить: в 1933, в 1947, говорят, что и в 1921. Тогда и появилась в селе поговорка: «Рыбка без хлеба безобразная»...


Этот заповедный уголок затопили, когда строили Кременчугскую ГЗС. Люди частично разъехались, частично, выселились на гору, соединив трое сел в одно.


А те легенды, которая вынесла из детства, я записала. И хотелось, чтобы все это стало памятником моему утопленному селу.



16.12.2017